— Ну, как у тебя сегодня, отец, все хорошо? — вежливо спросила она.

Такой вопрос могла бы задать жена после долгих лет семейной жизни.

— Неплохо, а у тебя? — Когда он смотрел на нее, он становился малодушным; ему было трудно в чем-либо ей отказать, и он не решался заговорить о покупках. Ведь ее карманные деньги были истрачены еще две недели назад на серьги, которые ей приглянулись, и на статуэтку святой Серафины…

— Я сегодня получила «отлично» по закону божьему и по этике.

— Прекрасно, прекрасно. А что у тебя опрашивали?

— Лучше всего я знала насчет простительных грехов.

— Утром я видел доктора Гассельбахера, — сказал он как будто без всякой связи.

Она вежливо заметила:

— Надеюсь, он хорошо себя чувствует?

Дуэнья явно перегибала палку: в католических школах учат хорошим манерам — тем они и славятся, но ведь манеры существуют только для того, чтобы удивлять посторонних. Он с грустью подумал: а я и есть посторонний. Он не мог сопровождать ее в тот странный мир горящих свечей, кружев, святой воды и коленопреклонений. Иногда ему казалось, что у него нет дочери.

— В день твоего рождения он зайдет к нам. Может, лотом поедем в ночной ресторан.

— В ночной ресторан? — Дуэнья, наверно, на секунду отвернулась, и Милли успела воскликнуть: — O gloria Patri!

— Раньше ты всегда говорила: «Аллилуйя».

— Ну да, в четвертом классе. А в какой ресторан?

— Наверно, в «Насьональ».

— А почему не в «Шанхай»?

— Ни в коем случае! Откуда ты знаешь про «Шанхай»?